... И
надобно сказать, что все они с отличным поведеньем: порокам у них нет
повадки; колют не в бровь, а прямо в глаз, не то что у иностранцев: на
щипок нравоучения не возьмешь... У нас, батюшка, его не продают будто
краденое из-под огонь; у нас оно облуплено словно луковка: кушай да локтем
слезы вытирай. А уж про склад и говорить нечего! В полдюжины лет нажили мы
не одну дюжину романов, подснежных, подовых романов, романов, в которых
есть и русский квас и русский хмель; есть прибаутки и пословицы, от которых
не отказался бы ни один десятский; есть и лубочные картинки нашего быта,
раскрашенные матушкой грязью; есть в них все, кроме русского духа, все,
кроме русского народа! Со всем тем почтеннейшая толпа земляков моих верит,
что она покупает мумию русской старины во французской обвертке, с
готическими виньетками, с картинками, резанными в Вене; верит, что эти
романы - ее предки или современники; верит с тупоумием старика или с
простоумием ребенка и целуется с этими куклами-самоделками; покупает не
накупится, читает не нахвалится. Книгопродавцы, из бельэтажа собственного
дома, поглядывают на бульвар и напевают: "Велик бог Израилев!" Добрейшие
люди! А г.г. сочинители, возвратись с какого-нибудь жирного новоселья, и
гордо развязывая гордиевы узлы густо накрахмаленного галстуха, и с улыбкою
трепая свою шавку, говорят ей: "Гафиз, друг мой, знаешь ли ты, что я
русский Вальтер Скотт!" Заметьте, я сказал: накрахмаленный галетух; это
недаром, м.м. г.г.! Это предполагает чистый галстух; а чистый галстух
предполагает, что владелец его посещает хорошее общество, а хорошее
общество требует прежде блестящих сапогов, чем блестящего дарования,
следственно сочинитель наш должен ездить, по крайней мере в гости, в
экипаже. Надеюсь, вы теперь меня понимаете! На моей еще памяти иные
истинные таланты носили черные галстухи и в праздник; ходили, увы! даже не
в резинных галошах по слякоти и - что таить греха? - кланялись в пояс
пустым каретам...
|
